пуховом рукаве, распрямила смуглые от загара пальцы и потянулась к Оливеру, засмеявшись низким грудным смехом.
– Как сладко нам вдвоем, – сказала она.
Он медленно пересек комнату и взял ее за руку, ощутив теплое пожатие пальцев. Она заставила его опуститься на колени у шезлонга, тихо засмеялась, закрыла глаза и приблизила лицо к его губам.
Их поцелуй был горячим и долгим. Он ощутил аромат чая в ее дыхании, ему передалось ее опьянение. Но он вздрогнул, когда кольцо ее рук вдруг распалось, и почувствовал на щеке учащенное дыхание. По лицу ее покатились слезы, она всхлипнула.
Он отстранился и с удивлением посмотрел на нее. Она всхлипнула еще раз, перевела дыхание и тяжело вздохнула.
– Ах, Оливер, Оливер… – Затем покачала головой и высвободилась, отвернувшись, чтобы спрятать лицо. – Я… мне очень жаль, – сказала она прерывающимся голосом. – Пожалуйста, простите меня. Это не имеет значения… я знаю, что не имеет… и все-таки.
– Что случилось? Что не имеет значения?
– Ничего… Ничего… Пожалуйста, забудьте об этом. Ровным счетом ничего.
Она взяла со стола носовой платок, высморкалась и лучезарно улыбнулась ему сквозь слезы.
Внезапно им овладел гнев. Хватит с него всех этих уловок и таинственных недомолвок! Он грубо сказал:
– Вы что, и в самом деле считаете меня таким дурачком? Теперь я знаю вполне достаточно, чтобы…
– Оливер, прошу вас! – Она поднесла ему свою чашку, над которой вился душистый дымок. – Прошу вас, не надо больше вопросов. Эйфория – вот что вам нужно, Оливер. Эйфория, а не ответы.
– Какой был год, когда вы услышали в Кентербери эту песенку? – спросил он, отстраняя чашку.
Слезы блестели у нее на ресницах. Она прищурилась:
– Ну… а сами вы как думаете?
– Я знаю, – мрачно ответил Оливер. – Я знаю, в каком году все пели эту песенку. Я знаю, что вы только что побывали в Кентербери, муж Холлайи проболтался об этом. Сейчас у нас май, но в Кентербери была осень, и вы только что там побывали, поэтому и песенка, что вы там слышали, все еще у вас в голове. Эту песенку пел Чосер, продавец индульгенций, где-то в конце четырнадцатого века. Вы встречали Чосера, Клеф? Какой была Англия в то далекое время?
С минуту Клеф молча смотрела ему прямо в глаза. Затем плечи ее опустились, и вся она как-то покорно сникла под своим одеянием.
– Какая же я дурочка, – спокойно сказала она. – Должно быть, меня легко было поймать. Вы и вправду верите тому, что сказали?
Оливер кивнул.
Она продолжала тихим голосом:
– Немногие способны поверить в это. Таково одно из правил, которыми мы руководствуемся, когда путешествуем. Нам не грозит серьезное разоблачение – ведь до того, как путешествие во времени было открыто, люди в него просто не верили.
Ощущение пустоты под ложечкой резко усилилось. На какой-то миг время показалось Оливеру бездонным колодцем, а вселенная потеряла устойчивость. Он почувствовал тошноту, почувствовал себя нагим и беспомощным. В ушах звенело, комната плыла перед глазами.
Ведь он сомневался – по крайней мере до этой минуты. Он ждал от нее какого-нибудь разумного объяснения, способного привести его дикие догадки и подозрения в некую стройную систему, которую можно было бы принять на веру. Но только не это!
Клеф осушила глаза светло-синим платочком и робко улыбнулась.
– Я понимаю, – сказала она. – Примириться с этим, должно быть, страшно трудно. Все ваши представления оказываются вывернутыми наизнанку… Мы, разумеется, привыкли к этому с детства. Но для вас… Вот, выпейте, Оливер! Эйфориак даст вам облегчение.
Он взял чашку – ободок все еще хранил бледные следы ее помады – и начал пить. Напиток волнами поднимался к голове, вызывая сладкое головокружение, мозг словно слегка перемещался в черепной коробке, изменяя его взгляд на вещи, а заодно и понятие о ценностях.
Ему становилось лучше. Пустота начала понемногу наполняться, ненадолго вернулась уверенность в себе, на душе потеплело, и он уже не был больше песчинкой в водовороте неустойчивого времени.
– На самом деле все очень просто, – говорила Клеф. – Мы… путешествуем. Наше время не так уж страшно удалено от вашего. Нет. На сколько – этого я не имею права говорить. Но мы еще помним ваши песни, и ваших поэтов, и кое-кого из великих актеров вашего времени. У нас очень много досуга, а занимаемся мы тем, что развиваем искусство удовольствий. Сейчас мы путешествуем – путешествуем по временам года. Выбираем лучшие. По данным наших специалистов, та осень в Кентербери была самой великолепной осенью всех времен. Вместе с паломниками мы совершили поездку к их святыне. Изумительно, хотя справиться с их одеждой было трудновато. А этот май – он уже на исходе – самый прекрасный из всех, какие отмечены в анналах времени. Идеальный май замечательного года. Вы, Оливер, даже не представляете себе, в какое славное, радостное время вы живете. Это чувствуется в самой атмосфере ваших городов – повсюду удивительное ощущение всеобщего счастья и благополучия, и все идет как по маслу. Такой прекрасный май встречался и в другие годы, но каждый раз его омрачала война, или голод, или что-нибудь еще.
Она замялась, поморщилась и быстро продолжила:
– Через несколько дней мы должны собраться на коронации в Риме. Если не ошибаюсь, это будет в восьмисотом году от Рождества Христова. Мы…
– Но почему, – перебил ее Оливер, – вы так держитесь за этот дом? И почему другие стараются его у вас отнять?
Клеф пристально посмотрела на него. Он увидел, что на глазах у нее опять выступают слезы, собираясь в маленькие блестящие полумесяцы у нижних век. На милом, тронутом загаром лице появилось упрямое выражение. Она покачала головой:
– Об этом вы не должны меня спрашивать. – Она подала ему дымящуюся чашку. – Вот, выпейте и забудьте о том, что я рассказала. Больше вы от меня ничего не услышите. Нет, нет и нет.
Проснувшись, он некоторое время не мог понять, где находится. Он не помнил, как попрощался с Клеф и вернулся к себе. Но сейчас ему было не до этого. Его разбудило чувство всепоглощающего ужаса. Оно наполняло темноту. Волны страха и боли сотрясали мозг. Оливер лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Какой-то древний инстинкт приказывал ему затаиться, пока он не выяснит, откуда угрожает опасность.
Приступы слепой паники снова и снова обрушивались на него с равномерностью прибоя, голова раскалывалась от их неистовой силы, и сама темнота вибрировала им в такт.
В дверь постучали, и раздался низкий голос Омерайе:
– Вильсон! Вильсон! Вы не спите?
После двух неудачных попыток Оливеру удалось выдавить:
– Не-ет, а что?
Брякнула дверная
